Anna Meshcherova

черт возьми, я всегда мечтала, что бы за мной следили. следили за моей любовью. например, когда еще не было тел (планет), а лишь мысли, как существующие субстанции, которые думали о действиях, не в силах их совершить. вот вам думающая бесконечность (без всяких мозгов, звезд, солнц и орбит, без деревьев и рыхлой земли, без воды). закрыли глаза, подумали… да, примерно так. задано пространство без времени (которое в этом контексте не необходимо). итак — времени нет. это прекрасно. можно не спешить. я расскажу вам о любви, потому что знаю, что расскажу, а не потому что знаю, что такое любовь…

орудуя словом, как самурай орудует мечом, можно писать о любви, не боясь последствий. словесные игры всегда развлекали меня, как ничто другое. треск букв на языке, глубинные обмороки от понимания литературных загадок, бесконечный кубик-рубик из слов… а еще тугие скобки, в которых слова-подсказки в качестве бонусов, а еще каждое слово с маленькой буквы, дабы вы спросили зачем. салют буковски. с карамельным налетом поп-культуры разноцветные тексты в блестках и лаке для округления острых углов наших мыслей. не думайте, когда читаете. это мешает вам жить. но речь не о жизни, а о любви…

зачем ницше был так агрессивен? мой первый вопрос, требующий причины. оттого ли, что имел способности к возмущению, оттого ли, что получал удовольствие? я всегда склонялась ко второму — к удовольствию, как к универсальной причине всех следствий. и в ожидании, что супер-мен в синем трико спустится с небес и спасет мой застывший ум, убедив меня в чем-либо другом, я расскажу о мысли. о мысли моего близкого друга, почти моей собственной, о мысли, которая знает обо мне больше, чем я…

я всегда был любопытным, всегда стремился к познанию. сначала неохотно, короткими шагами я стал отвергать однозначность, однобокость, я отверг веру. после одолевавшие вопросы не давали мне покоя, я не спал, не ел, всегда искал ответы, говорил с окружающими. увядший в интертекстуальности я плакал ночам. я до сих пор огорчен тем, что знание бесполезно. я до сих пор огорчен тем, что огорчен, и тавтология — моя тень. в эпоху википедии мне хотелось покончить жизнь самоубийством, если бы это было возможно…

итак, я искал новые риторические вопросы, дабы развлечь себя и других. увлекательно было задаваться: почему жанна д’арк — это не страдальческая выскочка-девственница, а всего-навсего внебрачная дочь короля? почему человеку сложно вообразить 4D пространство? почему историю переписывают так часто и так основательно? какую цель преследуют двенадцать правителей мира? и еще один вопрос, который много раз задавала мне одна знакомая — какой идиот придумал правила стихосложения?

об этой то знакомой и пойдет речь… она родилась в 1986 году, когда солнце находилось в созвездии козерога. родители разошлись после первого года совместной жизни, все детство за ней присматривали две заботливые бабушки. кстати, я всегда забываю ее имя, хотя никогда этими подробностями не интересовался. она была скрытной, застенчивой, но падкой на все эпатажное и провокационное… множество любовных романов и новых ощущений развеивали в ней необходимость обладания.

совершенно обычный ребенок из обычной семьи, она таила в себе вселенские эмоциональные страсти. ее любовь и ненависть горели одним черным пламенем, согревая ее изнутри и обжигая пальцы других снаружи. но кому до этого было дело? только матери. она была жизнью своей матери, готовясь впитать жизнь своих будущих детей. непослушную и обладающую бунтарским нравом ее несколько раз исключали из средней школы, но это не помешало ей в итоге выйти с красным дипломом.

вопроса о выборе университета не стояло. идея о журналистской деятельности пришла сама собой и обсуждению не подлежала. она начала учиться в университете, параллельно работая на подпольного стратега из северной столицы. увесистую дозу знаний она черпала из своей работы и из общения с людьми. мир политики, кино, моды и музыки был так пленителен и так прост, что порой опускались руки, она отворачивалась и бежала прочь. но, по законам физики, всегда возвращалась к тому же, от чего бежала…

никогда не говори “никогда”, используй приставку “не” в речи как можно реже, избегай слов “если”, “возможно” и “нет”. именно этому ее учили во всемирном комитете третьего тысячелетия. кроме того искусству общения с людьми, этикету, амбициозности, патриотизму. подобные науки о гуманности положили конец ее страсти к наркотикам и преобразили ее окружающий мир. многие блага пришли в ее жизнь, многие люди ушли из нее. однажды она спросила своего учителя, верит ли он в бога? на что он ответил: “вопрос сформулирован ложно. следует спрашивать — веришь ли ты богу?”.

отсюда можно вести отсчет ее путешествия “в поисках бога”, бога, которому можно верить. или бога, с которым можно просто дружить… я сразу исключу все возможные ярлыки-предположения по поводу атеизма, агностицизма, скептицизма, атомизма и светского гуманизма. она была в поиске, чем обуславливалось ее философское настроение. поиск и сомнения, диалоги и исследования — как форма религии, еще один ярлык, если пожелаете. она мечтала о том, что останется вдали от четких определений вещей.

в многогранном бриллианте ее головы все множилось двух- и трех-кратно. помню — она была увлечена одной идеей, носившей сомнительный характер. теория modern god отражала религию в современной действительности. в погоне за молодыми умами, лжецы мирового масштаба переводили библию в матрицу, предсказывая события и так вполне очевидные. отсылали копии в пентагон и пресс-центры. “благо” наши pr технологии не знали границ в своем профессионализме, и информация быстро и глубоко укоренялась в сознании миллионов людей.

церковь выпускала журналы, в которых люди убеждали читателя во всемогуществе господнем. “у меня украли авто и сожгли дом, дети пристрастились к наркотикам. в момент отчаяния, я обратилась к богу с просьбой о помощи. спустя несколько недель все стало на свои места. дети оставили опасное занятие, машину вернули и мы получили выплату по страховке. спасибо тебе господи!” она долго смеялась над подобными заметками в прессе. она долго смеялась над неуклюжестью церкви. безусловно, теория modern god была одной из самых грустных и плачевных в ее жизни.

по ее словам — люди, неуверенные в своем остроумии, всегда сомневались “комильфо ли это”… иногда она просила меня зачитывать тридцать девятую страницу из моллого беккета, потом краснела и нервно смеялась. какое же чудо могут творить слова! будь они в формате верлибра или ямба. когда через каждую букву протекает ниточка души, текст несет куда более важный посыл, нежели мертвая символика. и она знала это. тщательно взвешивая каждое слово, она всегда понимала о чем говорит.

ее первая серьезная работа в правительственном корпусе санкт-петербурга закончилась спустя три года. как это не прискорбно, у руля стоял ненасытный мужчина, требующий внимания и полной “творческой” отдачи. в течении трех лет она отбивалась от его животных нападок, параллельно воспитывая в себе твердый характер и осознавая свою ценность. в день премьеры документальной ленты, работа над которой велась долгие месяцы, учитель сказал, что это их последний день вместе.

она плакала, не находя себе места, терзала себя грустными мыслями, плохо спала… на следующий день она приехала в подпольный офис в центре города. за круглым столом сидели две ее подруги и он. ее красные и еще мокрые от слез глаза смотрели в пол. мысли как всегда одна за другой проваливались в бермудский треугольник души. “итак, есть ли у тебя какие либо просьбы или пожелания?” — спросил он. “нет” — ответила она. “тогда прощай” — прозвучала и повисла в комнате последняя фраза.

таким образом закончился один из важнейших этапов ее жизни. первый серьезный шаг, первые серьезные вопросы, первые изумрудные слезы, сверкавшие на ее щеках морскими звездами. именно тогда был написан ее первый верлибр, хотя он таковым и не являлся. “лицо, умытое слезами склонилось над тобой и нежною рукой, как долгими годами скользнула… утонула… в твоих волнистых волосах”.

там я находил знаки, ритм, там я находил ее саму. эта поэзия была крайне противоречивой. в то же время я всегда ощущал упорство, с котором были высказаны каждые предположения. она не отпускала меня ни на шаг, ее жизнь была желанной для меня, и именно поэтому я начал следить за ней. я подсматривал за ее сном, когда она завтракала и когда печатала свои слова.

иногда мы встречались и я о многом ее спрашивал. но самое главное оставалось за рамками наших бесед, даже за рамками того, за чем я следил. моей религией была причинность и следственность, я строго ей следовал и всегда знал свой путь. позвольте допустить, что она была моей причиной начать этот рассказ. и следствием на бумагу посыпались слова.

мы познакомились, когда бог услышал ее молитвы, а на горе свистнул рак… а если серьезно, произошло это в ее родном городе, когда она вела разгульную и бунтарскую жизнь. примерно за год до увольнения. внимание мужчин, ночные кутежи, эмоциональные эксперименты с друзьями, то было время беззаботности и отрешенности. много смеха, поцелуев, ласк и болтовни. бесценное, но утраченное…

тогда я был полностью поглощен информационными потоками… в моей сумке лежали две книги — одиссея гомера и улисс джойса. я долго читал их. однажды я решил дать их ей. для меня эти романы были одними из самых дорогих сокровищ. ключи от тайных дверей. энциклопедии жизни. ответы на не заданные вопросы. когда она прочла книги, они потеряли для меня всякую ценность. эволюция вкусов и пристрастий являлась для меня основополагающей.

многие из моего окружения имели внутренние блоки на поступающую информацию, от чего зацикливались и походили более на растения, чем на людей. но кто давал мне право судить их? кто сказал, что растениям живется плохо? из моих заметок наблюдателя: “люди, обвиняющие судей, сами являются таковыми. но не оттого ли это происходит, что осознание смысловой нагрузки слов дается многим крайне сложно”.

искусство мышления схоже с искусством вышивки. продевая иголку с ниткой в полотно, мы ткем мыслительный узор, в котором каждый новый стежек является следствием предыдущего. наши беседы с ней были не менее искусны, чем рукодельный портрет. часто мы поднимали тему магнус-опусов, подвергали сомнению их ценность, находясь всегда в оппозиции, или, как сказали бы другие — в underground среде…

в underworld атмосфере. музыка именно этих музыкантов питала наши умы и души. необъяснимо глубокий бит и настроенчиские мотивы пронизывали изнутри острыми иголочками нот… мы тонули в их мелодиях, уносясь далеко прочь от вселенных и галактик. их первые альбомы лежали в векторе экспериментальной рок музыки, при этом обладая все тем же таинственным магнетизмом. я слушал их звонкое затмение более тысячи раз.

поразительно — как сильно она боялась счастья. или как глубоко любила грусть? опять магнус-опусы, лучшие из которых возведены на фундаменте боли и разочарования. вспоминаю античность… как легко и светло было повествование тех времен. люди любили счастье, оно питало их умы и давало пищу для вдохновения. но все кануло в лету. сегодня литературный герой нобелевского лауреата — калека, униженный, страдающее дерьмо.

да, пожалуй, напиши я историю о тонущем дерьме — это было бы увлекательно. с одной стороны интрига, что оно тонет, с другой стороны — сострадание к неприглядному предмету. неужели сострадание может быть оружием гения. никогда. я говорил ей: “никогда! ты слышишь меня? пора сломать себе спину, прогнуться в другую сторону, лицом к солнцу. я умоляю тебя, прими счастье таким какое оно есть. твои страдания настолько же плодотворны, как кошачие роды… шесть котят и на этом магнус-опусический ряд исчерпан.”

“границ между страданием и философствованием нет. я проваливаюсь в себя, как отражение зеркала в зеркале. а ты? рукоятка моего зеркала. вспомни, как тебя упрекали в нестабильности. в спиралевидном поведении” — гремели ее слова в маленькой комнате с белыми бетонными стенами. она сама красила их, украшала индуистской символикой и цепочкой разноцветных верблюдов из египта. в углу большая кровать с красными пуховыми подушками, а по ночам…

по ночам я любил смотреть, как она спит. рядом с кроватью стоял напольный светильник морковного цвета, еле-еле заливающий комнату пряными оттенками красного. на окнах тонкие молочные шторы, на которых спектаклем теней танцевала листва молодого дерева и огни уличных фонарей. я обожал этот атмосферный театр чувств и необъяснимых мыслей. иногда по вечерам мы пили белое вино, курили гашиш и молчали. мы любили молчание, любили его многозначность…

утром она подолгу лежала в кровати, чаще поперек или по горизонтали, играла со своими локонами, мечтала, зевала, потом опять проваливалась в глубокую дрему и медленно просыпалась. тянулась, как тянется густой деревенский мед, грелась в нежных коралловых перинах и растягивала удовольствие как можно дольше… иногда рядом с ней просыпался мужчина, иногда женщина. кровать была слишком большой для одного человека.

“испытывал ли ты когда-нибудь настоящий душевный голод? или интеллектуальный голод? испытывал ли ты когда-либо оргазм от прочтения книги? падал ли в сознательный обморок от открытия новых идей? со мной это происходит ежедневно, и знаешь, к чему это может привести? к полному расстройству нервной системы. наши телесные оболочки слишком слабы для нашего внутреннего потенциала” — говорила она.

я учил ее искусству пассивных аргументов, иногда диалектике. я всегда противоречил себе, из раза в раз утверждал равно противоположные точки зрения. признаюсь, мне было грустно оттого, что я не могу найти свою идейную пристань, с другой стороны меня это жутко интриговало, я получал адреналин от поисков и блужданий. я неразрывно зависел и влиял на окружающий мир, в то же время доказывал свое оппозиционное одиночество и самодостаточность.

днем она много писала, как журналист, занималась собой и домом. читала книги и планировала. пожалуй, ее любимым занятием было планирование. начиная от выбора цвета нижнего белья до стратегии развития русского языка. красный или кремовый беж? академическая теория неологизмов или теории свободного полета? выбор не был легким. влияние социума и желание свободы самовыражения сплетались в смертельной схватке.

в институте ее неологический текст о “новом русском языке” был отмечен ректоратом. планировалась публикация. к сожалению, работа встала в самом начале и ждала своего продолжения долгие годы. стимулом же к написанию данного исследования была частая нехватка подходящих слов, слов способных наиболее четко отразить ее эмоциональное состояние. например начальная стадия влюбленности или жизнь уже ушедшего человека…

кто бы мог подумать, что порой жизнь проявляется сильнее в воспоминаниях о человеке, нежели в его существовании на земле. мои родители планировали меня за долго до моего рождения, я уже родился в их сознании до моего фактического появления на свет. многие неологизмы объясняли новые течения в литературном письме. неологизмы феминистического характера доказывали существование музы мужского рода. и на этом ее идейный ряд не заканчивался…

были попытки выразить словами состояние человека, не способного анализировать, не способного желать. она объясняла это общественным состоянием, не имевшим четкого определения. многие, ссылаясь на свое превосходство, отказывались действовать и сомневаться. называли свою пассивность безысходностью. тогда ее голос срывался до нервного крика — так сильно она хотела все менять.

el tiempo no existe. no? вам хочется завоевать мир? мне — да. по крайней мере это увлекательно. el espacio no existe. sí? вам хочется спорить со мной? мне — нет. я устал от бессмысленных споров. я устал от своих слов и поступков. пригласите ко мне психиатра, что бы он сделал мою работу за меня. не зря я плачу большие деньги за прием. вечное сияние чистого разума как раз кстати, пришло время меня перезагрузить.

стереть из моего сознания историю ее жизни. стереть ее жизнь из школьных учебников истории. как это просто! но мы любим страдать, нам необходимо переживать чьи-то жизни. страдание — намного острее и многограннее счастья. не является ли оно истинным счастьем? нет. до тех пор, пока я не научился извлекать из него удовольствие. признаюсь, я не сразу полюбил вкус виски, но с годами я все более убеждался, что божественнее этого напитка ничего нет.

впервые она влюбилась, или точнее сказать, увлеклась мужчиной в 17 лет. ему было 30, он родился 4 апреля. между ними не было ничего общего, кроме взаимного желания разгадать душевный пазл друг-друга. больше того, они были полными противоположностями, как северный и южный полюс. она писала ему стихи, поэмы и философские письма. он путешествовал, реализуя свои амбиции с молниеносной скоростью. конечно, он был журналистом.

что за ирония играла у нее в глазах, когда он признавался ей в любви, когда восхищался ее платьями, когда рассказывал о странах и менталитете. что за иронией было наблюдать, как он читал кинга “как писать книги” или как восхищался шпенглеровским “закатом европы”, а позже отмахивался, как от детской раскраски. что за иронией он обладал, заставляя ее переживать, заставляя переживать не один десяток юных и наивных девушек?

в ее старых заметках я нашел историю их знакомства: “‘молоко и мед’ было местом нашего первого свидания; очаровательным местом; по его словам интерьер английского кафе очень подходил к моему наряду; я сидела на кожаном диване песочного цвета и моя желтая блузка гармонично в нем растворялась; он располагался напротив, в кресле морской волны; на нем был темный кремовый джемпер…

к моему удивлению все мелочи находили себе цветовую пару, перламутровые камешки на люстре тихо перешептывались, зеркала отражались до бесконечности, как будто не могли наглядеться друг на друга; казалось, я нахожусь в сказке — ловушке для перламутровых девочек; опьяненная его рассказами, я долго зевала, боролась со сном, чтобы продлить это разноцветное утро”.

наивно! как это наивно! как заупокойное пение или соловьиные трели. как наивно быть человеком. как наивно писать? за этот вопрос ее могли бы исключить из университета. именно там. а что происходило именно там мы узнаем позже, потому как меня совсем покинуло вдохновение и я не могу больше писать. то есть, я, конечно, могу писать буквы, даже слова. но… постойте! кажется у меня получается! кажется я подхожу к концу еще одного абзаца!

не чудесно ли это? друзья мои! как влекомы мысли, друг за другом верблюжьей цепочкой они тянутся в жаркой и свирепой сахаре сознания. где-то возле уха жужжит что-то. в каком ухе жужжит? в левом! какая досада, как жалко, как мне жалко, что ты не угадал! мое желание могло бы сбыться, могло свершиться нечто грандиозное! эти ушные жужжания никогда не приносили мне желаемого удовлетворения.

а что?! свершись оно и в правду? пройдя под лестницей, на небе взгремела бы гроза, увидев черную кошку, у меня бы отвалились руки. не к добру ведь все эти приметы. не к добру. а когда чихну перед трапезой или в ноге засвербит? тогда же господня благодать нисходит, вести добрые, письма долгожданные, встречи любовные. нет. этого в моей жизни не случалось. какое-то грубое упущение во всем этом, как будто причинности и следственности не существует совсем.

помнится, дабы мужа в дом вернуть, следовало под порожек запрятать топор и ждать. народные приметы глаголят истину! я бы другого способа и вообразить не мог. “жена не должна надевать шапку мужа, иначе у обоих не будет памяти” — читаю я советы влюбленным. и сразу забываюсь, о чем я пишу? был ли у меня когда-то муж или шапка? как абсурдна реальность. как наивны люди. удар в музыкальный треугольник. дзин-н-н! triangolo-lo-lo!

в повествовании отсутствуют имена, отсутствует сюжет, отсутствует логика. позвольте! а история гастрономического путешествия не идет в счет? как раз за тайной вечерей, за столом с моими друзьями мы вкушали сладчайшие сыры, крупные виноградные гроздья (без косточек), красное французское вино chateau petrus в конце концов. беззаботное, но утраченное… время плотских желудочных удовольствий. после чего на мои глаза спустилась темнеющая зябкая синева.

спустя трое суток я вернулся к своим письменам. за трапезой, как я предполагаю, в моем супе плавал пейотль, простите — lophophora williamsii, возможно за одним столом со мной сидел артур хеффтер или шульгин? черт его знает. наваждение! я захлебывался мыслями о ней. постойте, это не правда. я хотел сказать, меня преследовало головокружение, тахикардия, чувство тревоги и, конечно, сухость слизистых оболочек… где-то на страницах pihkal бродили те же самые слово-мысли.

событийная тожесамость наскучила всем давным давно. некоторые, как гомер, извращались и меняли прошлое и будущее местами: если мы видели прошле, то оно перед нами, а если будущее не видимо, то оно позади. какая пространственная наивность, старческое младенчество. друзья, как абсурдна гениальность!? с другой стороны, как забавны простые вещи?! мама — анархия, папа — стакан портвейна. наш борька бабник, сухой закон и отсутствие секса в ссср — это ли счастье, это ли цель?!

кажется до этого я говорил об университете в которым мы с ней учились. был у нас один учитель — георгий давыдов. преподавал основы библиотечного дела и книговедения. занимательный был человек, не то слово. тучный, но не толстый, что-то медвежье в нем было. упивался московской архитектурой, книгоизданием, алфавитами. бывало своими узкими поросяче-хитрыми глазками сновал по классной комнате в поисках жертвы…

агрессивный, крикливый, фанатичный молотил кулочками по столу. щеки красные, как с мороза, хотя за окном стояла изнуряющая летняя жара. мне он, определенно, симпатизировал. сокрушающе, эмоционально он болтал своим толстым пальцем в воздухе, подбородок торчал кверху, глаза метались, живуче, сверкающе. “какой красивой была старославянская азбука!? сколько хвостиков и закарючек кверху?! не нарадуешься! а сегодня? что все эти у, р, ц, з и так далее?! подметают хвостами пол” — сердился давыдов.

помню, задал нам давыдов упражнение — составить краткий список любимых по звучанию слов. надо же, как интересно! любимые слова, как любимый сорт кубинских сигар. montecristo или cohiba… вяжущая горечь дыма, жевательный табак, жестко-скрученные рукодельный сигары с коммунистических островов. мой список любимых слов жжужал буквами “ж” и “з”: жизнь, звонок, звук, жжение, жандармерия, жардиньерка, жар-птица, жасмин, жвачка, жеманство, жемчуг, мой дорогой ожегов и иже с ними.

деканы, зав-факами, художники мастер-классов грозными тучами нависали над моей жизнью в течении пяти лет. пяти лет пролетевших быстрее пяти минут. на последнем курсе время совсем потеряло силу и я распался на миллиарды атомических кварков. волнами кацусика хокусаи и золотыми сечением по мозжечку заехало. я шаталась, падала, терялась в пространстве. я писала стихи косым почерком.

ее слова стрелами пронзали меня, я говорил, как женщина. я писал, как ребенок. я стонал, как старик. однажды в дверь постучал виктор. его глаза дрожали, а руки были настолько грязны, что мне было неприятно смотреть. он попросил помощи, он не умел говорить. просил — научи меня говорить! я нуждаюсь в общении. я приду на следующей неделе и мы начнем. тогда я испугался, человек говоривший так много, так внятно, так просто. на следующий день я купил мачете.

прошло два месяца….

виктор оказался добрым влюбчивым зоофилом, а я положив грязные ноги на стопку книг начал писать свой рассказ. вот мне показалась что документальная хроника с войны — это постановка, выдумка. войны никогда нигде не было, только по тв, в газетах. не было так же ни одного из президентов, все лица вымышленные, нарисованные, да их даже никто никогда не видел. в глаза. потом все рассказы об америке кажутся мне надуманными. вряд ли такая странна когда либо существовала.

время подходило к двенадцати ночи. джаз с металлом раздражал всю комнату, злил меня. напряженно, пьяно, колотило мое сердце, глаза по буквам, пальцы по клавишам. где-то в непале они жгли сахарные благовония, пили горячее молоко яков, медитировали. они не знали, что я пишу о них. мне было плохо понятно, почему эта информация не достигала их ушей с такой же скоростью, как на меня обрушивались новости об убийствах, авариях, катастрофах.

глазами прикурил сигарету, мысленно затянулся и забыл. табачный яд, как и героин — самое большое наслаждение в жизни. рядом с розеткой уже давно лежит труп большого таракана, но я настолько сильно его боюсь, что, наверно, никогда не осмелюсь убрать его оттуда. это не мои слова. это ее. потом я ее уже давно не видел. что-то произошло. кажется, она потеряла для меня интерес.

более двух десятков лет я не знал что можно не читать книги которые не нравятся. недавно девочка тринадцати лет сказала мне об этом. тогда я порвал на куски джойсовского улисса. тогда я решил что не буду писать о ней. какого черта она мне сдалась? какого черта мне сдалось вообще все это? писанина с желатином. верблюжье говно. я решил написать библию. начало было таким:

в конце была библия, а в начале я. за пять миллиардов лет я сотворил самое огромное дерьмо, на которое был способен. идея эта не вышла за рамки моей головы, поэтому и не надейтесь ни на какую реальность. спите. будда сделает вам массаж, а иисус прочитает сказку на ночь. к сожалению, моя затея с планетами и человечками была настолько глупа, что все это мне надоело, как тетрис во времена макинтошей. извольте.

богам дьявольски надоело сидеть на олимпе, сочинять святые писания, носить белое тряпье. вот молодой бог носит кроссовки air napalm death XVIII, слушает классический рок и любит танцевать с женщинами. конечно я говорю о себе, за не имением других претендентов на престол. я зажгла много свечей вокруг, поставила их на стопки книг и бумаг, жду когда все на хрен сгорит. все еще пишу;

моя эпопея включает следующие крупные исторические события: смерть таракана, глубоко осложненная форма метеоризма моего мужа, сама по себе эпопея, власть черного в псевдо-стране, обесценивание ненужных вещей, опустошения мозговых коробок, и конечно диарея от придорожных булочек с мозгами быка. дай бог только это мы потребляли бы в пищу, а то и черви, кровь, паразиты, кактусы, желудочные выделения…

экстравагантная кухня народов африки, азиатских стран, других озябших континентов, чье существование настолько же призрачно как кокаин на нашем столе. вчера мою книгу издали в печать. не помню где и на каком языке. но приятно. говорят, это приятно. деньги, как религия масс, поп, как музыка в механической открытке. в непале такого не допустят. они пьют горячее молоко молодых яков.

юбка. фальдированная с вставками из черных кружев. белый длинный девственный сарафан.

кожанные полуперчатки, волосы. когда я обрушился в овраг и сломал себе позвоночник, я не думал об этом, о кружевах, о серебрянном кольце, о схоластическом хаосе. я лишь хотел стать абстрактным ромбом и быть в лаве самого маленького вулкана на земле. наконец-то моя мысль обрела хоть какой то смысл.

вчера ей приснилось что у нее ребенок, но она забыла дать ему имя. свет замигал, имя потерялось. страшно от того, что ее нет. я остался один. одиночество — самое прекрасное, что существует. свечи все еще горят. гордо осталась со своей фамилией, навсегда. навсегда которе длится не более одного мгновения. недавно в приступе лихордаки я взял карандаш и написал крайне бездарное что-то. мне стыдно

мне стыдно перед тем кто это не прочтет. мне грустно за того кто сумеет понять меня. мне больно оттого что я умею писать. кандинский со своей мазней засел у меня в мозжечке. давит своей сексуальной геометричностью. я к сожалению все еще думаю. цветы которые мы подарили тёте были дешевыми и испорченными. мой муж никогда не дарил мне цветов. ему больно оттого что я больна неврозами.

так она говорила мне одной из южных скучных ночей в нашем бежевом дворце… за обедом (а поглащение пищи для нас было актом не прекращающимся) мы ссорились из-за его галустука. он был отвратительно не к месту, особенно в четверг. в пузатом бокале пенились виски-кола, едкий смог от благовоний заполнял комнату. расставив сервиз по самому краю стола, я судорожно ожидала его подения.

но будучи окруженная социальной заботой, лишилась этого удовольствия. в дверь позвонили. нет. это я придумала. никого не было. в дверь звонили днем, но я не открыла — думала что это реклама. потом вспомнила — я жду посылку: домино и блокнот. но — поздно. в дверь после этого не звонили.

он решил написать свой дневник. мне об этом не сказал. только рассчесывая спину я догадалась о своей роли марионетки. я посмотрела комедийные шоу. мне они показались трагичными и упадочными. юмор исчез перед страхом социального несовершенства. мы разучились смеятся, наши паралитические икания и подрагивания всего лишь признак страха, более глубокого чем когда либо.

с глаз падает пелена все быстрее и быстрее. холодно, забавно, истерично. детям нравится употреблять причастия, реально, круто. им нравится подчеркивать свои маленькие плотские желания: хочу южного ветра, минералку и вишни, хочу одеть шерстяное платье и танцевать зимой на коньках. вот она! литература убогая. свалившаяся с бумаги в паучью сеть. бессильные пожелтевшие зачахшие листы бумаги горбатясь отступают назад перед информационной бездной, слово-потоком, вселенной, которая больше чем мы.

злость пропитивыла мои вены настолько глубоко что я не могла думать. любовь переросла в насмешки и неуважение. что-то исчезло. поднял с пола свой рисунок. я думала поставить его в рамку. но не было рамки. и рисунок опять упал. я подняла свою руку. я не инвалид. не было сил. город, в котором мы жили был инфицирован. я начала носить маску на лице. сми рапортовали — в воздухе смертельная зараза. дышать воспрещается. птицы пели на ветках, одинокие кошки слонялись по крышам.

на завтра мы скончались. но кому до этого дело? мама ввела свою вакцину. и нам пришлось жить. i wish i were dead. мясные шарики, мескаль, чичарон. потом в мае мы уезжаем. на океан. плавать. я люблю пить виски и плавать. у меня осталась сигара. нашу входную дверь помял пьяный друг. разбил свои кисти. мазохизм — наслаждение.

с закатом солнца на мои колени опустилась тень от занавесок. мы жили в америке. я ставила пластинки кудрявого клена. он крутил и пел piel canela. для меня. ром быстро заканчивался. я была учителем русского языка. мне так казалось. я знала шесть падежей, знала глаголы движения. на глаголы движения мы покупали кокаин. на падежи ром. я уважала свою работу. он тоже…

подмосковные вечера я впервые услышала за границей. впервые я узнала историю второй мировой за границей. почему? почему раньше мне было не интересно? почему путин повел себя так вульгарно и пихнул всем в лицо историю россии. уважайте или бойтесь.

песня слышится или не слышится… в эти тихие вечера… одинокие томные вечера. слався отечество! слався папа и мама! слався я! россиия прости, но я предпочитаю европу. мой муж латинскую америку. я не люблю мороз, водку, церковь, оливье! мне чужда холодность, консерватизм и старческая мострубация. у моих друзей из носа идет кровь.

А я не хочу.